На это диво Лев Валерьевич наткнулся на работе, на полке книгообмена. Душа, понимаете, после знакомства с очередным буквопродуктом нынешней эпохи потребовала дезинфекции. Ну, и, кроме шуток, классика возвращает веру в человечество.
Стендаля я читал студентом – «Красное и черное». Не белое. Ну, что сказать? Группу «Алиса» я к тому времени перерос, а до Стендаля, видимо, не дорос. Катастрофически не заходил он мне, как визит к стоматологу было то чтение.
А до этого ещё классе в первом тоже Стендаля читал. Но там была совсем маленькая книжечка, с новеллой про революционных карбонариев. Вот там – вроде ничего так. Пиф-паф и побеги из тюрем. Ну, в первом классе так казалось.
Едва открыв «Итальянские хроники», я эту самую новеллу про карбонариев и обнаружил. Называется «Ванина Ванини».
И вот тут-то память и стала пробуждаться, как у Шварценеггера в известном фильме.
Точно. Так эта маленькая детская книжка и называлась. Я её нашёл в потрясшей меня убожеством нашей школьной библиотеке, среди Анатолия Алексина, Рувима Фраермана и Аркадия Гайдара. А больше там ничего и не было. Ни про богатырей, ни про рыцарей, ни про басмачей, про индейцев уж молчу. Чебурашки – и того не было. Всё, что можно было читать, кажется, отсюда, из этих стен испарилось. Всё прочее вгоняло в уныние. Но надо было взять хоть что-нибудь. И я цапнул первое попавшееся. Вспоминаю, что бумажная обложка книжки была поразительно засалена – до степени нечитаемости и неразборчивости изображений.
Это оказалась «Ванина Ванини». С картинками! И я, как надо, стал их рассматривать. И вдруг – словно молния вспыхнула у меня внутри. Потому что там, на одной из картинок, стояла неимоверно красивая чувиха, в чёрных репетузах и с пистолетом. И с самым решительным видом целилась в седого злодея!
Ну, что вам сказать. Тогда я ощутил странное волнение. И новеллу про карбонариев проглотил единым духом. Тут же забыл. А вот чувиха в репетузах и с пистолетом долго из головы не выветривалась. Волновала, заюшка такая. На волне, так сказать, моей памяти представлялась этакой Моникой Белуччи. Но вот я сейчас эту картинку нашёл. Не Моника, конечно. Но кто скажет, что не красотка?
Сама новелла много лет спустя впечатление на Льва Валерьевича произвела двоякое. Понятно, почему в СССР Стендаля издавали в виде детских книжек. Потому что карбонарии, борются с угнетением, их разгромят, они из тюрем посбегают, и ну снова революцию затевать. Это было вполне в русле тогдашней детской литературы.
Но революционную малину портила роковая красотка. Как-то это Стендаль даёт понять, что она прямо – ух! И не только в лоб. Так что, помимо революционного танатоса, там есть ещё и эрос. А в обычных книжках про героев революции эрос заканчивался на Надежде Константиновне с Анкой-пулемётчицей.
Взрослыми глазами эта история видится сюжетом взросления героини. Поваляла дурочку с опасным революционером (а всем девочкам на заре жизни плохие парни нравятся), помогла ему сбежать из тюрьмы. А ведь саму эту Ванину целый князь замуж зовёт. Но она самоотверженно и безумно залипла на карбонария-трансвестита, который дважды за текст дурит карабинеров в женском платье. И оказался этот карбонарий скотиной. Ванина-то для него угрожала пистолетом и сверкала репетузами перед злодеем, послала в путешествие кудрявым лесом целого князя. А ему важнее, видишь ли, революция! И в какой-то момент страстная Ванина сдаёт жандармам всю организацию, признаётся любимому в предательстве. И с каким презрением он на неё смотрит!
И вот финал:
«Ванина была совершенно уничтожена. Она возвратилась в Рим; вскоре газеты сообщили о ее бракосочетании с князем Ливио Савелли».
Это, на самом деле, друзья, — хэппи-энд. Ванина повзрослела, стала княгиней, не скачет больше в репетузах по злодейским квартирам. У неё всё в жизни хорошо. А с мачо-карбонарием всё понятно. Пристрелят его очень скоро, как собаку. Конечно, так себе мораль для СССР. Но Стендаль прямым текстом и не говорит, что карбонарии – дураки.
***
Следующие новеллы «Итальянских хроник» — что о них сказать? Я ожидал некую пастораль, в окружении красот природы и архитектуры. Но действительность традиционно превзошла и удивила.
Если отбросить старомодный, порой витиеватый слог, то перед нами Тарантино. Правда, без юмора. Но с кровищей. В каждой из этих историй жидкость красного цвета льётся даже не вёдрами, а цистернами. «Ромео и Джульетта» — детский сад, по сравнению. Может быть, «Макбет» больше подходит, как сравнение. Но и он добрее.
Ох, какие страсти, друзья, кипели в позднем-то Возрождении! Познакомиться с девушкой тогда было – ну, не как сейчас. Короткая переписка с мобильном приложении, кафе, будуар. Нет! Это была целая войсковая операция. Потому что у девушкиного папеньки обязательно была под рукой банда головорезов. И вместо лирических вздохов под луной начиналась кровавая баня с коварством, предательствами, ядами, подкопами, штурмами монастырей.
По нравам позднеренессансная Италия была похожа на горный Дагестан. Хотя даже покруче. Вот вам пример:
«Первой женой князя Орсини, от которой он имел сына по имени Вирджинио, была сестра Франциска I, великого герцога Тосканского, и кардинала Фериандо Медичи. С согласия ее братьев он лишил ее жизни за супружескую неверность. Таковы были законы чести, занесенные в Италию испанцами. Измена жены оскорбляла ее братьев в такой же мере, как и мужа».
Жёстко, правда? Но во времена Медичи, Сфорца, Колонн – заурядное дело.
Или вот вам размышления влюблённого героя:
«Его охватил невероятный гнев. «Я не стану даже разговаривать с этой ничтожной, слабовольной девушкой, я просто похищу ее!»
Хочется добавить: а тех джигитов, которые станут нас преследовать – зарэжю!
А вот вполне себе душевный хэппи-энд. Торжество добра в позднем Ренессансе выглядело примерно так:
«В понедельник (…) повесили тринадцать человек, причем в числе их было несколько знатных. Еще двоих – капитана Сплендиано и графа Паганелло – провели через площадь, пытая раскаленными клещами; когда они прибыли на место казни, их жестоко избили, проломили им черепа и затем четвертовали, почти еще живых. Это были люди знатного происхождения; перед тем, как предаться злу, они были очень богаты».
И дальше:
«Прежде, чем нанести графу Паганелло смертельный удар, его несколько раз кололи под левую грудь, чтобы коснуться сердца, как он сам делал это с несчастной синьорой Витторией. Вследствие этого из груди его хлынул целый поток крови. Ко всеобщему удивлению, он все же прожил после этого более получаса. (…) Даже самые престарелые жители Падуи не припомнят, чтобы когда-либо был вынесен более справедливый приговор, осуждающий на смерть стольких людей одновременно».
Добро победило. Трам-пам-пам.
***
Все эти страстно-кровожадные ужасы Стендаль выдумывал не сам. Во время путешествий по Италии он покупал у букинистов старинные хроники, где как раз все эти страсти-кровопускасти и были рассказаны.
«А! – отмахнётесь вы. – Перевёл на французский. Ничего сложного!»
Так, да не совсем. Вступлюсь за классика. Были нюансы. Даже зная итальянский, в этих рукописях можно было заблудиться:
«Последние почти совершенно неразборчивы, изобилуют сокращениями, отличаются странной формой букв и в самых интересных местах пересыпаны выражениями, принятыми в данной местности, но непонятными уже на расстоянии двадцати лье. Ибо во все этой прекрасной Италии, где любовь породила такое множество трагических происшествий, только три города – Флоренция, Сьена и Рим – говорят приблизительно так, как пишут; во всех остальных местах письменная речь отстоит на сто лье от устной».
Вот ещё важное замечание:
«Чтобы знать историю Италии, нужно прежде всего не читать сочинений, пользующихся официальным признанием: ни в какой другой стране так хорошо не знали цену лжи и нигде ее так щедро не оплачивали».
То есть, чтобы дорыться до истории, надо было перетолмачить чудовищный воляпюк рукописей, а потом ещё отсеять правду от её противоположностей. Почему-то мне кажется, что это был адский труд.
И ещё мы начинаем по-настоящему понимать эпопею «Крёстный отец». Итальянцы-то всегда так жили, понимаем мы. Ориентируясь на могущественного капо с бандой головорезов.
Если сравнивать «Итальянские хроники» с современными нам жанрами, то это – без сомнения, чёрное фэнтези в очень оригинальных и проработанных локациях.
***
Законченных эпизодов «Итальянских хроник», считая с «Ваниной…» всего пять. Немного.
Дальше у нас – три «Хроники…», которые Стендаль в силу разных обстоятельств закончить не успел. Ну, что ж, Лев Валерьевич любит всякие rarities & B-sides. Они дают представление о творческой кухне.
Три незавершённые новеллы, друзья, производят удручающее впечатление. Видно, что автор писал через силу. Герои окартонились, особых кровопролитиев нет, но и страсти поутихли. Осточертело автору. Так бывает. Например, когда пишешь продолжение чего-то удачного. А читатель требует: «Ещё! Ещё!» И начинается (у многих) авторская халтура. Дюма-отец, современник Стендаля, например, не избежал. Но немыслимым трудолюбием высидел чудовищного трёхтомного «Виконта де Бражелона». А у Стендаля, видимо, трудолюбия было поменьше. Он не высидел.
Самый ужасающий текст в этом корпусе недоделанных новелл называется «Suora Scolastica». Он примечателен прежде всего тем, что Стендаль прямо над ним умер. В примечаниях к тексту написано, что от апоплексического удара, в Википедии – что от сифилиса.
Увы, я склонен поверить как раз Википедии. Вся эта несчастная, тлетворная новелла – суть мучения изнурённого болезнью мозга, которым надо ещё и работать. Потому что литераторы – никогда богатыми людьми не бывали.
Да и итальянская рукопись попалась не подарок:
«Неделю спустя я получил эту рукопись, пожалуй, самую невыносимую на свете. Автор поминутно повторяет в других выражениях рассказ, который он только что окончил, а несчастный читатель думает, что автор хочет сообщить какие-то новые подробности. В конце концов получается такая невообразимая путаница, что уже не представляешь себе, о чем идет речь».
Жалко Стендаля, по итогу-то. Получается, надорвался. Притом над фигнёй, которая таких мучений всё равно не стоила. И денег, как мы понимаем, не принесла.
***
«Жизнь Наполеона» — тоже незаконченный текст. Большая его часть написана в 1818 году, когда Наполеон был ещё жив. Ещё какие-то моменты вписаны в 1838 году. А потом всё оказалось заброшено. Изданой при жизни автора эта книга не была. В печати она появился почти через сто лет – в 1929 аж году.
Это – не научный труд, и не роман. По жанру я бы определил это странный текст, как реферат. Причина, по которой юный и пылкий ещё Стендаль схватился за перо, состоит в том, что когда Наполеон лишился власти, все вокруг тут же стали переобуваться в воздухе. Вчерашние лизоблюды вдруг оказались рьяными монархистами-бурбонистами. И вот некая сверх-ехидна по имени г-жа де Сталь переобулась особо рьяно, и написала про Наполеона, которому ещё недавно поклонялась, некую сверх-гадость. И вот, чтобы дать отпор этому исчадию, Стендаль и схватился за перо.
«…наибольшее нравственное падение в Париже наблюдается среди литераторов», — горько констатировал Стендаль. И мы добавим, что, хоть времена и сменились, и большинство деградантов тех лет мы и не вспомним, нравственное падение литераторов никуда не делось, оно вообще живее всех живых.
Стендалевский реферат, впрочем, оказался не столь беспомощным, как мне думалось сначала. Есть в нём некие лайт-макиавеллиевские моменты, некая даже аналитика.
Дела Наполеона пошли под уклон, по Стендалю, когда полководец провозгласил себя императором. Вот тогда всё стало плохо. А почему? Ну, подумаешь, назвался…
Э, нет, друзья. Не так просто. Приняв императорский титул, наш полководец как бы сравнялся с лучшими королевскими домами. Скорее всего, он об этом мечтал. Что ж, осуществил. И тем самым вырыл себе могилу. Стендаль достаточно мудро пишет:
«Наполеон совершил ту же ошибку, что и все выскочки: он слишком высоко ставил сословие, в которое вступил».
Он пожалел Пруссию, пожалел Австрию, которую мог уничтожить четырежды. Пожалел побеждённого русского императора Александра I. Провинциальному пареньку всего-то хотелось потереться в высшем обществе. А его все кинули и предали. Особо цинично (по Стендалю) поступил Александр I. Очаровал, пообещал бойкотировать Англию, а сам усилил армию. Ну, остальное мы знаем.
Став императором, Наполеон создал вокруг себя двор. И вот, как оценивает эти потуги Стендаль:
«…император словно нарочно образовал двор из самых скучных людей, каких только можно было найти».
Вот, например, как выглядела светская вечеринка при Наполеоне. Прошу прощения за пространную цитату, но это реально очень смешно. Итак, внимание:
«Прием, назначенный в Сен-Клу, начался в восемь часов. Кроме императора и императрицы, присутствовали семь дам и г-да де Сегюр, де Монтескью и де Богарне. В довольно тесной комнате семь дам в пышных придворных туалетах расселись вдоль стен, в то время как император, сидя за маленьким столиком, просматривал бумаги. После пятнадцати минут глубокого молчания он поднялся и заявил: «Я устал работать; позовите Коста́, я посмотрю планы дворцов».
Барон Коста́, человек чрезвычайно спесивого вида, является, держа под мышкой кипу планов. Император (…) начинает сам просматривать смету, время от времени останавливаясь, чтобы делать г-ну Коста́ замечания. (…) он начинает сам делать вычисления на полях доклада; забыв посыпать цифры песком, он стирает их и пачкает себе руки. Он ошибается в подсчете; г-н Коста́ на память называет ему цифры. За это время он два или три раза обращается к императрице: «Что же дамы все время молчат?» Тогда приглашенные шепотом, в двух-трех словах выражают восхищение универсальностью талантов его величества. Затем снова воцаряется гробовая тишина. Проходит еще три четверти часа; император снова обращается к императрице: «Дамы все время молчат. Друг мой, вели принести лото». Звонят; приносят лото; император продолжает свои вычисления. Он велит подать себе лист бумаги и все пересчитывает заново. Время от времени он из-за своей стремительности делает ошибку и раздражается. (…) Наконец бьет десять часов, унылая игра в лото прекращается; вечер закончен».
***
Война с Россией, конечно же, есть. Стендаль и сам в ней участвовал. И горящую Москву видел. И уносил ноги оттуда. И унёс.
А два года спустя его очень смешно пучило от возмущения, когда в Париж вошли русские – недавно у нас был юбилей этого славного события. Взрыв бешенства на дамочек, кидающих цветы с балконов.
Собственно, в войне (по Стендалю) был прав Наполеон. С Россией надо было воевать. Особенно после раздела Польши. Она-то Россию сдерживала, а Людовик XV по своей бездарности дозволил разделу случиться. И вот вся Европа боялась, что Россия войдёт в Восточную и Центральную части субконтинента. И война с русскими – ну, назрела.
«Разве не было естественным воспользоваться в этих целях моментом, когда Францией правил великий полководец, своим искусством возмещавший огромные невзгоды положения этой страны?»
Русскую компанию, по Стендалю, Наполеон хоть и проиграл, но победили его не казаки, не император, и даже не погода (автор вспоминает, что в день исхода из Москвы, 19 октября, было почти тепло – минус три градуса). Победила Наполеона доброта. Он позволил притворившимся больными симулянтам (всего их оказалось тридцать тысяч) уйти из Москвы первыми. Симулянты, уходившие по разорённой местности, сожрали вообще всё, что можно.
«Солдат верный своему знамени, оказывался в дураках. А так как французу это ненавистнее всего, то вскоре под ружьем остались одни только солдаты героического склада или же простофили».
Как-то так. Не мы проиграли. Оно само проигралось.
Есть и странные полупророчества. Например, такое:
«Со времен Петра Великого Россия твердо верила, что в 1819 году, если только у нее хватит энергии, она будет владычицей Европы и что единственной державой, способной ей противостоять, будет Америка».
Ну, в 1819 году, положим, не срослось. Но в целом тенденцию французский классик, согласитесь, угадал. Гении – они такие.
Общественное движение по защите, сохранению и развитию русского языка "Русская Речь"
