Сегодня день памяти великого учёного, расшифровавшего письменность цивилизации майя Юрия Кнорозова
Конечно же, я слышал, как, верно, и большинство моих читателей, о том, что именно советский учёный когда-то первым расшифровал сложнейшую письменность древнего народа майя, которую никто до него не мог прочитать.
Но когда обстоятельно вник в биографию Юрия Валентиновича Кнорозова, видит Бог, до глубины души был ею потрясён. Передо мной вдруг открылась фантастическая личность воистину гениального учёного-лингвиста, благодаря котором древняя цивилизация майя словно Феникс восстала из пепла.
Родился Юрий в многодетной семье. Мать Александра Сергеевна Макарова отличалась крутым нравом. Ещё до свадьбы поставила условие будущему мужу Валентину Дмитриевичу Кнорозову: «Детей своих будем воспитывать не так, как все, а по методе великого Бехтерева». Супруг не стал возражать.
Наоборот, всячески экспериментировал над своими чадами, вплоть до применения так называемой амбидекстрии – принуждал детишек одинаково действовать обеими руками. Как по нашим нынешним воззрениям – сплошное сумасбродство.
Однако методология супружеской четы Кнорозовых сработала в высшей степени эффективно. Все четыре их сына стали академиками, а дочь – кандидатом наук. Старший Сергей был лауреатом Ленинской, а Юрий – Государственной премий. Хотя по мнению лучшего биографа нашего героя Г.Г. Ершовой «все дети Кнорозовых слыли весьма неколлективными людьми, затворниками».
В пятилетнем возрасте Юра, играя в лапту, получил страшный удар по голове, и на несколько месяцев потерял зрение. Впоследствии искренне полагал, что удар тот озарил его талант. Мрачно шутил в старости: «Будущих дешифровщиков обязательно надо бить по башке чем-нибудь тяжёлым, а если кто концы отдаст, тому так и надо!»
Учился Юрий в 46-й железнодорожной школе Харькова. Одновременно занимался в музыкальной десятилетке по классу скрипки. Участвовал в конкурсе учеников детских музыкальных школ и даже получил грамоту «ударника четвёртого года пятилетки», но вскоре забросил занятия музыкой. Меж тем, разбитую скрипку хранил до конца жизни и завещал положить её в свой гроб.
В пятом классе Юрий очень серьёзно увлёкся биологией, наверняка, находясь под мощным влиянием старшего брата Леонида и сестры Галины, которые в дальнейшем стали видными учёными в этой науке. В школе мальчик числился крепким середнячком. Скорее всего потому, что часто болел.
В 1936 году из-за трёхмесячного недомогания его даже не аттестовали. Но семилетку, тем не менее, окончил успешно. Намереваясь стать врачом, поступив на рабфак при Втором Харьковском медицинском институте.
Окончил его с отличными оценками (кроме украинского языка и литературы) и намеревался стать психиатром. Не получилось. Все медицинские факультеты готовили военных врачей, а Кнорозов, из-за ярко выраженного плоскостопия, не прошёл медицинскую комиссию. Поступил на истфак Харьковского университета.
Посещал лекции по психологии профессора В. Платонова. Увлёкся шаманскими практиками и египетским языком. Полтора года занимался иероглификой по учебнику Гардинера. Через пять дней после начала Великой Отечественной войны Кнорозов отлично окончил второй курс исторического факультета.
Как не военнообязанного его направили на строительство оборонительных сооружений. С этого периода для юноши началась цепь длительных и невероятно тяжёлых испытаний, которые с одной стороны его крепко закалили, но с другой повисли пятном и тяжким бременем на всей последующей биографии. Сам говорил: «Я мог тысячу раз погибнуть. Но судьба уберегла меня. Знать, не напрасно».
Вместе с другими строителями линии обороны, Кнорозов оказался в «котле». Чудом выжил и даже сумел пробраться к родным.
Отец со своим предприятием эвакуировался. Дома оставались мать и сестра, недавно родившая ребёнка. Любимую девушку, которой Юра посвящал стихи, убили немцы. Они же захватили дом Кнорозовых. Семья ютилась в сарае.
Чтобы избежать трудовой мобилизации, Юрий вынужден был скитаться по Харьковской и Полтавской областях, правдами и неправдами добывая пропитание себе и домашним. Безуспешно пытался пресечь линию фронта. По некоторым сведениям, даже преподавал в одной из полтавских школ.
Впрочем, многое из жизни Кнорозова при оккупации окутано тайной, которая горько аукнется ему спустя годы, когда вся семья каким-то невероятно-чудесным образом окажется в Москве. Отец, к тому времени уже полковник, устроит сына разнорабочим на кирпичный завод, чтобы тот получил столичную прописку.
Он же договорится с ректором МГУ А. С. Бутягиным о переводе Юрия «с потерей года». Кнорозов-младший, словно голодный на еду, набросился на учёбу. Первым делом занялся египтологией, удивив педагога В. И. Авдиева тем, что обнаружил аж 16 ошибок в учебнике Гардинера.
Студенты даже прозвали Юру «Синухето», в честь первого реалистического произведения Древнего Египта. Всё шло чудным образом. И в это время на студента Кнорозова поступает донос: он почти два года провёл на оккупированной территории и скрыл это!
Сейчас для многих моих читателей эта фраза, заканчивающаяся воскликом, ровным счётом ничего не значит. Однако, долгие годы после войны, пребывание на оккупированной территории фактически приравнивалось к предательству.
Во всех анкетах практически до «лихих девяностых» наличествовали пункты: «18. Проживали ли Вы или Ваши родственники при оккупации? 19. Были ли Вы или Ваши родственники в заключении?». Чтобы вывести сына из-под удара, Валентин Дмитриевич устраивает ему призыв на воинскую службу в 158-й артиллерийский полк резерва Главноковерха.
9 мая 1945 года рядового Юрия Кнорозова награждают медалью «За победу над Германией», что даёт ему возможность восстановиться в МГУ. Специализируется на кафедре этнографии, возглавляемой С. П. Толстовым. Он же стал научным руководителем Кнорозова.
Тогда же профессор С.А.Токарев показал пытливому и упорному студенту исследование Пауля Шельхаса «Дешифровка письма майя — неразрешимая проблема?» Знакомство с этим трудом немца потрясло Юрия Валентиновича. И он сам себе сформулировал жизненный девиз: «То, что создано одним человеческим умом, не может не быть разгадано другим».
Его попытка поступить в аспирантуру не увенчалась успехом. Препятствием послужило всё то же злополучное «пребывание на оккупированной территории». Не помогли даже титанические усилия покровителей Кнорозова учёных Толстова и Токарева.
«Неудачник» мог, разумеется, отработать по распределению в сельской школе и претендовать на аспирантуру на общих основаниях. Но это значило бы поставить крест на исследованиях. В этих условиях Толстов и Токарев добиваются зачисления Кнорозова в ленинградский Музей этнографии народов СССР. В должностные обязанности Кнорозова входил разбор коллекций и архива, проведение экскурсии для школьников на тему: «Сталинская конституция».
Летом 1950 года Токарев и Толстов предприняли повторную попытку устроить Кнорозова в аспирантуру — на этот раз в Ленинградское отделение Института этнографии АН СССР (Кунсткамеру).
Для подстраховки Юрий Валентинович на отлично окончил Университет марксизма-ленинизма при Ленинградском обкоме ВКП(б). Ничего не помогло. Отказ последовал всё по той же причине — нахождение на оккупированных территориях в 1941—1943 годах. Кнорозов, однако, не снизил интенсивности своей работы, хотя по мнению его биографа Г. Ершовой, с тех пор начал серьёзно злоупотреблять «зелёным змием».
Как бы там ни было, но 20 ноября 1951 года он рапортовал С. А. Токареву: «Ваше задание выполнено. Письменность майя расшифрована. Эта письменность оказалась, как я и предполагал, иероглификой. Таким образом, полагаю наш приоритет обеспеченным».
Первая статья о дешифровке письменности майя вышла в «Советской этнографии» в 1952 году. На следующий год — на испанском языке в Мексике: сначала в виде бюллетеня советского посольства, затем — отдельной брошюрой.
Иными словами, благородные покровители Кнорозова предпринимали максимум усилий для закрепления его международного приоритета. Меж тем сам молодой учёный не всегда воздавал должное своим благодетелям. Он вообще имел тяжёлый, своенравный, временами и несносный характер.
Тем удивительнее для меня лично то, что Юрий Валентинович умудрился десятилетиями дружить с поэтом Валентином Берестовым, с известным учёным Львом Гумилёвым — сыном Анны Ахматовой.
Последняя даже подарила Кнорозову меховую шапку. При этом он никогда не признавал её великой поэтессой. А на вопрос, кто такая Марина Цветаева, отвечал: понятия не имею.
В том же 1952 году Юрий Валентинович женится на своей ровеснице — филологе-русисте Валентине Михайловне Самковой. Она пережила первый год блокады, была эвакуирована и окончила университет уже после войны. Работала старшим преподавателем Второго Ленинградского пединститута. Защитила кандидатскую диссертацию «Из истории общественно-политической лексики русского литературного языка 40—60-х гг. XIX века (по материалам произведений А. И. Герцена)».
Публикация в журнале «Советская этнография» способствовало переводу Кнорозова в Институт этнографии имени Н.Н. Миклухо-Маклая Академии наук СССР. Он получил ставку младшего научного сотрудника АН СССР и 1200 рублей в месяц.
Толстов и Токарев прекрасно понимали: устроить Кнорозова в аспирантуру хотя бы заочно не удастся. Надо проводить его как соискателя.
Весной 1955 года Кнорозов защищал в своём институте диссертацию на тему «Сообщение о делах в Юкатане Диего де Ланда, как историко-этнографический источник». Многие годы спустя, признавался: «Я шёл на защиту, не зная, чем она закончится, вполне возможно, что арестом. Меня могли заподозрить в ревизии марксизма, ибо Энгельс утверждал, что майя «достигли лишь стадии варварства».
Официальными оппонентами были Д. А. Ольдерогге и В. Н. Кутейщикова. С объёмным докладом выступил С. А. Токарев, после чего ведущий заседание С. П. Толстов объявил, что «кандидатской степени мало» для работы Кнорозова.
Его поддержал Д. А. Ольдерогге, который заявил: «Сразу присудить докторскую степень возможно. Только надо голосовать дважды». В результате при голосовании за присуждение степени кандидата исторических наук из 13 человек 12 проголосовало «за», и один бюллетень был недействительным.
При подсчёте голосов о присуждении степени доктора исторических наук «против» проголосовало двое (в том числе С. А. Токарев).
В итоге кандидатскую диссертацию Кнорозова признали докторской. А его статья «Загадка майя» в журнале «Советский Союз» стала окончательным и бесповоротным всемирным признанием. Дешифровка и защита Кнорозова вызвала бурный интерес прессы.
В журнале «Смена» вышло интервью С. Токарева, в котором акцент делался на идеологическом аспекте кнорозовской работы и превосходстве марксистско-ленинского метода. Затем последовала публикация в «Литературной газете», основанная на комментариях Токарева, и не оставшаяся незамеченной за рубежом. 24 сентября 1955 года ВАК официально утвердил Юрию Валентиновичу степень доктора исторических наук.
В августе 1956 года благодаря усилиям С. П. Толстова, Кнорозова включили в состав советской делегации на XXXII Международном конгрессе американистов в Копенгагене. В работе конгресса участвовали 328 учёных из 34 стран.
Выступление Кнорозова на этом конгрессе было чрезвычайно важно и стратегически необходимо. Там присутствовали крупные специалисты по майянистике, такие как Поль Риве, Дэвид Келли, Альфонсо Касо и Томас Бартель. Последнего Юрий Валентинович считал своим главным оппонентом.
Гостем на конгрессе был и Тур Хейердал, с которым Кнорозов всю жизнь категорически отказывался встречаться, считая его «хорошим путешественником, но шарлатаном в науке». Бартель выступил с докладом «Противоречивое положение в исследовании письменности майя».
Правильность метода Кнорозова он не оспаривал, но обвинил учёного в нарушении авторских прав. А ещё подчеркнул, что «он придерживается марксистских взглядов и навязывает их западным учёным». Однако не смотря на эти нападки, участники конгресса по достоинству оценили значение труда Кнорозова.
Его доклад на английском языке опубликовали в сборнике работ конгресса и в «Журнале Общества американистов». 1 ноября 1956 года Кнорозов удостоен премии Президиума АН СССР в размере 5000 рублей за монографию «Система письма древних майя».
После защиты диссертации он получал зарплату 2000 рублей и был утверждён в должности старшего научного сотрудника. Только за год он обнародовал 21 публикацию. Своим открытием учёный обеспечил себе бессмертие в научных кругах.
В кругах властных к нему всегда относились с подозрением по известным уже причинам. И с 1956 по 1990 не выпускали за границу. Он жил и трудился как бы за железным занавесом без возможности взаимодействовать с другими исследователями.
В 1959 году супруги Кнорозовы получили отдельную двухкомнатную квартиру неподалёку от Александро-Невской лавры. Там родилась их единственная дочь Екатерин. А через год скончалась мать учёного. Вдобавок ко всему у него обнаружился туберкулёз.
Болезнь учёный переносил мужественно и, в конце концов, с ней справился. А вот мнительность относительно ленинградского климата сохранил до гробовой доски. Очень много внимания уделял воспитанию дочери. Выросший в суровых родительских рукавицах, он в обращении с Катей избегал любых строгостей и принуждений.
Отличался поразительной щедростью, удивительной при его бирючем характере. Не скупился на подарки и мог отдать любую свою вещь, поскольку исповедовал принцип: «Зачем дарить то, что мне самому не нравится?».
Ещё Кнорозов слыл страстным кошатником. На полном серьёзе утверждал, что сиамская кошка Аспид (сокращённо – Ася) есть его настоящий соавтор. К слову, на памятнике учёному в Мексике и на посмертном надгробии он запечатлён с Асей.
Летом 1990 года в Москву прибыла супруга президента Гватемалы донья Ракель Бландон де Сересо. Они встретились, и спустя какое-то время последовало официальное приглашение Кнорозову лично от президента. Это была первая зарубежная поездка учёного после 1956 года. Юрий Валентинович вылетел в зимнем пальто и шапке (той самой, подаренной ему в 1949 году Анной Ахматовой). С тех пор он ещё не единожды путешествовал по Латинской Америке и по другим странам.
К середине 1990-х годов состояние здоровья Кнорозова стало катастрофически ухудшаться. Сказалась жутко тяжёлая молодость. Осенью 1993 года он написал завещание: «Всё моё имущество, где бы таковое ни находилось и в чём бы оно ни заключалось, принадлежит внучке Анне».
Передвигаться ему становилось всё тяжелее. Наступило время, когда он уже не мог посещать ставший родным институт и Кунсткамеру.
Учёного сняли с должности главы Группы этнической семиотики и перевели в отдел этнографии Америки с сохранением зарплаты. В 1998 году он не ответил на письмо с приглашением на очередной всемирный конгресс майянистов в Антигуа-Гватемала.
В том же году встретился с финским исследователем Харри Кеттунен, который записал почти часовое интервью петербургского учёного. Юрий Валентинович признался, что на Западе у него, по существу, не наблюдалось противников. Просто учёные-майянисты жили в реалиях холодной войны и «боролись с Марксом».
Что же касается американца Эрика Томпсона, не смирившегося с тем, что не сумел разгадать письменный код доколумбовой цивилизации и называвший последователей Кнорозова «ведьмами, по приказу Юрия летающими верхом на диких котах по полночному небу», то ему «не стоило цепляться за интерпретации отдельных знаков, лучше бы он системно понимал логику текста, тогда бы и успех пришёл».
В начале 1999 года речь Юрия Валентиновича стала невнятной. Он испытывал беспричинные страхи и перестал узнавать родных. 23 марта Кнорозова постиг ишемический инсульт. Через неделю он скончался.
Дирекция института помогла в организации похорон. А единственной организацией, оказавшей материальную помощь родным при похоронах, стало Посольство Мексики в России.
Упокоился Кнорозов на Ковалёвском кладбище под Санкт-Петербургом. Жена Валентина Михайловна ушла за ним менее, чем через год.
Этот человек никогда не сдавался и в итоге победил. Его биограф и ученица Ершова написала книгу «Последний гений XX века. Юрий Кнорозов: судьба учёного».
А 1 июля 2022 года Президент РФ Владимир Путин подписал указ об увековечении памяти и праздновании 100-летия со дня рождения Юрия Кнорозова.
Учёный удостоен медали «За трудовое отличие», Государственной премии СССР, Большой золотой медали президента Гватемалы, ордена Ацтекского орла IV степени.
Фото с сайта Вконтакте